- Когда я был военнослужащим, мне частенько приходилось выпивать, и с тех пор у меня к этому отвращение. Не люблю алкоголь.

- Что еще вам не нравится?

- В нашей стране всегда ценили только чемпионов. Но если кто-то стал не первым, а вторым, это ведь тоже очень хорошо. Однако у нас считали, что, если ты не чемпион, значит, ты никто. Такое отношение оскорбляет спортсмена и порой вынуждает его бросить спорт. А ведь рядом с ним занимаются дети и подростки, которых все это тоже очень задевает. Многие из них чувствуют, что, вероятнее всего, не смогут показать сверхвысокие результаты, и в итоге уходят из спорта. Если же они будут знать, что второе и третье место - тоже немалое достижение, это усилит их волю к сопротивлению, и в дальнейшем они, возможно, и завоюют чемпионские звания.

Когда я жил в Германии, меня поражало, как там ценят любой, пусть даже небольшой, успех и как доброжелательно относятся друг к другу. Я навсегда запомнил, как однажды, когда я шел по дороге, какой-то совершенно незнакомый мне человек, встретив меня, улыбнулся и сказал: «Здравствуйте!», причем произнес это так, что и мне захотелось улыбнуться в ответ...

Спортивная жизнь - это долгая и трудная дорога, и надо не скупиться на добрые слова тем, кто идет по ней, вне зависимости от их званий и наград.

- Нет. Я считаю, что, достигнув определенного уровня мастерства, спортсмен должен чаще давать себе передышку, чтобы не утратить свежести мышления.

Не обязательно постоянно приходить на линию огня и выстреливать патрон за патроном. Все это может быстро надоесть, и пользы от таких занятий будет немного. Тренировка на линии огня должна быть проверкой всего того, о чем ты думал в свободное время, когда представлял себя в самых различных ситуациях, вспоминал соответствующие мышечные ощущения, возвращался к тем моментам, когда спешил сделать выстрел или специально запаздывал...

Я думаю, что канатоходец, например, даже лежа на диване, может представить себе, как он идет по канату и какие движения при этом делает. Точно так же и стрелок, сидя, скажем, на скамейке в парке, может представить себе мишень, в которую надо попасть много раз, и, ощущая рукоятку пистолета в своей руке, продумать, что для этого надо сделать. Можно еще добавить к этому ветер, который, сдувая тебя с места, будет мешать прицелиться. Такой анализ, который стрелок проводит, включая воображение, - это, на мой взгляд, самое настоящее творчество.

- Есть ли у вас хобби? Можете ли вы, скажем, пойти на охоту?

- Могу. Но у меня есть определенные принципы. Ради удовольствия я на охоту не хожу." Я иду за добычей. Я хорошо стреляю, мне интересно выследить зверя, но я вовсе не жажду убивать одно животное за другим. В знаменитой книге Арсеньева «Дерсу Узала» главный ее герой говорит: «Я взял зверя». Я тоже могу пойти на охоту и «взять зверя». Но мне много не надо.

- А на кого вы охотитесь?

- Могу и на лося пойти, и на кабана, настрелять уток или глухарей. Но я уже давно не ходил на охоту; в последнее время я только иногда помогаю своим друзьям-охотникам, ремонтирую и реставрирую их ружья.

- Вы, наверное, хорошо готовите... Какое ваше фирменное блюдо?

- Я любое могу приготовить. Но я не люблю заниматься этим ради себя. А вот готовить для друзей мне нравится. В основном делаю, конечно, мясные блюда плов, шашлык и так далее. Но вообще-то готовить надо не в московской квартире, а где-нибудь за городом, на природе; там и вкус другой, и беседа совершенно по-иному идет. А ведь главное во время застолья - это обстановка вокруг, беседа...

Старик Аркадьев Борис Андреевич говорил о Боброве. Красивый семидесятипятилетний старик, выкованный, высушенный футболом, царственной посадки голова, генеральские властные губы, линялые от солнца, не привыкшие щуриться очи. Старик изрекал, и складки ходили над белоснежным воротничком.

- Я был влюблен в Боброва как институтка, - бесстрастно изрекал старик. - Ибо Всеволод был гений. Другой старик Аркадьев, Виталий Андреевич, брат-близнец Бориса, фехтовальный маэстро, таким же напряженно-звонким, но более медленным от легкого заикания голосом завершил умозаключение Бориса, отчеканив афоризм:

- Бобров жил в спорте, как птица в воздухе. Но сможет ли птица научить человека летать?

Вокруг двухэтажного коттеджа Виталия Андреевича отцветали астры. Дачный квартал непонятным образом сохранился среди типовых многоэтажек, разлинованных блочными швами. Из рукомойника на веранде капала вода, брезгливая кошка нюхала забытую на клумбе лейку.

Седые и стройные, братья достойно отцветали после долгой романтической жизни великих идеалистов. Сыновья петербургского актера, они с детства исповедовали культ прекрасного тела, в которое вложена прекрасная душа. Они самозабвенно гоняли мячи на заброшенных теперь полянах и фехтовали на всех родах оружия, не знали вкуса табака, а сухое вино лишь пригубляли, смакуя.

Теоретики и практики спорта, философы и гуманисты, они сначала себя хотели сделать совершенными - не сумев, стали искать и творить совершенство в других.

Мои ровесники, бывшие послевоенные мальчишки, помнят Боброва, этот рост и вихор, и лукавую обманчивую лень, с которой точно пасся и нежился на футбольной лужайке тот, кому, свистя, кричали возмущенные трибуны: «Балерина! С поля!» Другие сражались, потея, а он - хоть бы хны. Помнят упоительный миг, когда внезапно и мощно в некое симфоническое движение приходила бобровская масса: он не бежал - бежали другие, как зайцы, а он, нависая над ними, беркутом плыл и обгонял всех, и вот уже прыгал в сетке, словно сам хохоча от удачной шутки, мяч.

Таким, как он, не суждено, полагаю, обрести в учениках продолжения и развития собственной гениальности. Их счастье (в спорте) и несчастье (если они становятся тренерами) в том, что они остаются непревзойденными.

Думаю, на меня не обиделся бы Всеволод Михайлович Бобров, опытный футбольный и хоккейный педагог, если бы я сказал, что в своем деле он мог все, кроме одного. Скомплектовать команду мог, сплотить коллектив, разработать тактику... Научить бегать, бить, пасовать - всех и каждого в отдельности... Однако необъяснимая, непостижимая уму способность повелевать временем, при которой нужная мышца в нужный миг действует быстрее, свободнее и целесообразнее, чем мышцы других людей, которым необходимы секунды для получения мозгового импульса, - эта способность пока непередаваемая.

Пока загадка

Прав Виталий Андреевич. Представьте, что нас, людей, учит летать птица. Она, бедняжка, объясняет нам, как это просто: раскинуть верхние конечности, разбежаться и вспорхнуть. Она сердится, клекочет, не в силах понять, почему нам так трудно, если ей легко.

Но если в муках, проделав тысячи расчетов, проведя тысячи экспериментов, вдруг научится летать человек - не с помощью механизмов, а сам по себе, то он сумеет и других научить, и мы станем крылаты без Аэрофлота.

Мне рассказывал Виктор Ильич Алексеев, создатель ленинградской «школы Алексеева», выдающийся спортивный педагог современности:

- Я в детстве хотел быть сильным, а был маленьким, рука кривая - анкилоз локтевого сустава, в драках проигрывал. Я ходил в тир Склянского на Выборгской, учился стрелять, занимался по системе Мюллера - хотел стать сильным. Я пошел в цирк, и один старый турнист сказал мне, что надо в день по триста раз подтягиваться на перекладине. Сперва по разу, но обязательно триста раз в день. Он сказал: «Если год выдержишь и сможешь подряд тридцать - тридцать пять раз, то научишься на одной руке, а кто умеет на одной, тот сильный. Но ты, - сказал он, - не сможешь». Я сказал, что у меня крепкий характер. Три дня было - ад божий. Как ни верти, все выходит двести сорок, двести пятьдесят... Я до поздней ночи себя заставлял, все вспоминал: «Ты не сможешь». После десяти дней - полная апатия. Ни есть, ни пить. С ладоней шкура слезла... Затри месяца я довел до двенадцати подтягиваний одновременно... Через полгода обнаружил, что не могу спать - кисти сводило. Тогда я их прибинтовал к фанеркам. Через год в Ленинград приехала та же труппа, и я опять пошел в цирк. Турнист меня не узнал, только когда я ему показал ладони, он узнал. «Молодец, - сказал он, - а чтобы кисти не сводило, воду грей, опускай в воду и массируй».

Жил-был на свете перворазрядник по гимнастике. Природа создала его борцом или штангистом-тяжеловесом: под ним обрывались кольца, трещали брусья, стонала перекладина, а он хотел стать мастером спорта. Зная о своей неспособности, он ставил лютый эксперимент: если себя научит, любого сможет научить. Это одно, а другое - как же в будущем перед пацаньем предстанет он без квадратика на лацкане? Он кончал институт, был женат, жена ждала ребенка, она говорила: «Слава, брось свои вытребеньки, у нас дрова не колоты, а ты в зал бежишь, как, ей-богу, дите!» Он орал: «Ночью наколю!» Бил кулаком в крутую грудь - он в войну лебеду ел, он кочегаром вкалывал, он подыхать будет, а докажет.

Когда он набрал все же на соревнованиях нужную сумму баллов, то скорым шагом направился домой и вынес из кухни во двор примус. Во дворе он выгреб из чемоданчика форму и тапочки, положил на траву, полил керосином из примуса и зажег.

Когда прибежала жена, он с поворотцем, как в пляске, топтал башмаками черную проплешину, по которой еще ползали оранжевые червяки. Соседи, те подходить боялись - крутили пальцем у виска.

А его мастерский результат не был утвержден.

...Жена заплакала: «Всё: или я, или та побрякушка». Он сказал: «Значит, ты не имеешь ко мне уважения и вообще не держишь за человека. Если после позора... я... останусь с носом... мне не жить. Я такой себе не нужен, тем более тебе». И рубанул столешницу мохнатой медвежьей ладонью.

Он купил новую форму.

И через год стал мастером.

Я рассказал о заслуженном тренере СССР Владиславе Степановиче Растороцком, воспитавшем Людмилу Турищеву.

Он получил тогда распределение в воронежскую спортивную школу, которую называли «школой Штукмана». Штукман был выдающийся тренер - маленький, сутулый, прихрамывающий, с огромными черными глазами, в которых - гордый ум и холодная воля. Он видел в гимнастике наемного лет вперед, ставил ученицам трюки, до которых не додумался никто, презирал боязнь и травмы и знал, что делает историю.

Один друг сказал: «Что ты, Славка, шумишь - все равно быть тебе под Юрием Эдуардовичем, ты его не переплюнешь никогда, это же глыба - Штукман». Растороцкий закричал так, что соседи за стенкой перепугались: «Глыба? Так я ж ее пробью!»

Он собрал чемодан. Он взял билет до Ташкента - там ребята знакомые были, предлагали работать. Но телеграмма жене пришла из города Грозного. Он там по дороге вышел на перрон попить пива и встретил других знакомых, и они уговорили его остаться. Правда, сказали, что гимнастика в городе на нуле, и он кинулся их обнимать: «На нуле - так это отлично! Если с нуля начинать, значит, я человек!»

- Наверное, меня выручали мои спортивные навыки. Дело в том, что занятия стрельбой вырабатывают в человеке способность предугадывать действия противника. Когда, например, я смотрю на него, то могу спрогнозировать, как он поступит, и поэтому могу сбить его с толку. Это шестое чувство срабатывало и в тех случаях, когда меня хотели ограбить. По действиям, словам, жестам моих пассажиров я догадывался, что меня ждет в следующие секунды...

- Перечисляя свои специальности, вы сказали, что можете работать и как ювелир. Ну а поскольку в стрельбе, как и в ювелирном деле, требуется особая - ювелирная - точность, то можно предположить, что между ними есть особая связь...

- Такая связь действительно есть. Давным-давно, году в 77-м или в 78-м, мне в руки попала брошюрка, в которой говорилось о том, какие профессии подходят представителям тех или иных видов спорта. Так вот, стрелкам рекомендовались профессии ювелира и часовщика.

- Но раз вы знаете толк в ювелирном деле, то вас, наверное, интересует изобразительное искусство?

- Когда-то я неплохо рисовал и сейчас иногда могу сделать карандашом какой-нибудь набросок. Но чтобы в чем-то совершенствоваться, нужно постоянно этим заниматься. У меня же нет на это времени. Я привык зарабатывать и никогда не беру взаймы. Многие мои знакомые ругают меня за это: почему, мол, ты никогда ничего не попросишь, у тебя ведь столько богатых друзей! Но если я попрошу, то потом сам себя съем: зачем я это сделал...

- Ну а бизнесом вы могли бы заняться?

- Вряд ли. Мне всегда хотелось делать что-то своими руками, а не по

купать и перепродавать. Наверное, поэтому я многому и научился.

Мне бы не хотелось вдаваться в подробности некоторых других принципиальных решений, принятых главным тренером и его помощниками. Пусть секреты тренерской кухни останутся уделом специалистов. Но факт налицо: наши тренеры и спортсмены в большинстве своем в высшей степени профессионально сработали в ходе подготовки к мировому первенству. Это и предопределило успех.

Что же касается профессионализации, то она теперь узаконена и в мировой легкой атлетике. Конгресс ИААФ убрал из названия Международной федерации слово «любительская». Теперь ИААФ расшифровывается как Международная ассоциация легкоатлетических федераций. Все в порядке: от ставшего ныне «неприличным» слова избавились и контрактные отношения не нарушили: ведь логотип федерации остался прежним. И очень приятно, что среди первых истинных профессионалов мировой легкой атлетики немало наших соотечественников - россиян и наших друзей из Украины, Белоруссии, Казахстана.